«Записки мелкотравчатого» Егора Дриянского


«Правильная и серьёзная псовая, как и всякая другая, охота есть своего рода наука, к которой, заключу словами ловчего Феопена: «Надо подступать умеючи»!» Егор Дриянский

Имя Егора Эдуардовича Дриянского широкой массе читателей вряд ли что-либо скажет. В то же время не найдётся ни одного охотника – любителя собак, который бы не зачитывался произведениями этого «певца псовой охоты». А его «Записки мелкотравчатого» (мелкотравчатый – охотник, не имеющий большой стаи собак) наверняка являлись и являются настольной книгой каждого борзятника и гончатника, к какому бы поколению он не принадлежал. Более того, разные люди, даже затяжные (выражение Дриянского) охотники-ружейники, весьма далёкие от псовой охоты, начав читать эту книгу, не смогут оторваться от неё, не дочитав до конца. И хотя признанными классиками русской охоты считаются Сергей Аксаков и Леонид Сабанеев, многие читатели отдают это звание Егору Дриянскому. Вот мнение Виктора Гуминского.
«Книга Аксакова «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» много специфичнее и как бы «научнее» произведений Тургенева и Дриянского. В центре его записок – звери и птицы, человек же со своей собственно человеческой психологией, страстями устраняется из этого мира или, точнее, подчиняется ему и служит верным его отражением. Он – наблюдатель-натуралист, который наблюдает (а по Аксакову это значит: и любит и блюдёт, то есть с любовью оберегает) открывшиеся ему будто впервые красоту и сложность природного мира, не желая смешивать и портить их своей собственной сложностью. Этот наблюдатель (но никак не охотник как главное действующее лицо) словно находится в зрительном зале, на сцене которого разворачивается великое и вполне самостоятельное действие – жизнь природы. Главные его персонажи – пернатые и четвероногие – равнодушны к человеку, кажется, вполне могут обойтись и без него, но человек уже начинает догадываться, что у природы есть своя душа и свобода. А догадка эта, догадка о родственном, хоть и забытом, ведёт к участию, любви, пусть ещё безответной.
Совсем иначе у Тургенева. Охота как таковая его интересует меньше всего – охотник он маскарадный, «странный» (то есть сторонний, посторонний на охоте), по отзывам многих современников, в частности И.И. Панаева. Прекрасные охотничьи и пейзажные описания в «Записках охотника» – это только лирические отступления, своего рода стихотворения в прозе. Описания природы композиционно организуют книгу, дают ей общий светлый тон; они могут сливаться с её главной темой, могут контрастировать с ней, но никогда не самодовлеют. Грубо говоря, охота здесь только внешний повод для проявления поэтического «чувства природы» рассказчика, условный организационный приём для решения совершенно другой задачи: изображения мира людей, «земледельческого класса», масштабных социальных обобщений.
И наконец Егор Дриянский. Для него важна именно охота. Охота как процесс, как самостоятельный социальный институт, как явление, изменяющее обычные отношения между людьми, между человеком и зверем и заставляющее вспомнить об общей, родственной «праоснове» этих отношений. Здесь есть нечто общее с аксаковским подходом к миру, но если аксаковский охотник, затаившись на одном месте, ласкает природу своим любящим, внимательным взглядом, то охотник Дриянского вторгается в неё со страстью, инстинктивно понимая, что встретит столь же сильное ответное чувство».
«Читатель, не державший в руках ружья, – справедливо писал о «Записках мелкотравчатого» Щёголев, – не имеющий никакого представления об охоте, собаках и так далее, вдруг проникается настроениями и интересами охотника, входит во все подробности охотничьего спорта. Ему становится близкой и родной психология гона, психология борьбы со зверем, делаются понятными и волнующими переживания собаки и человека, возникающие из их совместной работы». «В «Мелкотравчатых» нет сюжета. Его движение подменяется движением охоты, охотничьего поезда. И с каждым шагом охоты человек всё более и более приближается к природе, всё крепче становится его связь «со всеми соединёнными силами мира», – таково мнение М.М. Пришвина.
Исследователи творчества Егора Дриянского точно не знают, где и когда он родился. До нас не дошло даже его портретного изображения. Александр Островский говорит о «хохлацком упрямстве» писателя, «малороссийским литератором» называет его Дубровский. Сам Дриянский писал малороссийские повести («Одарка», «Паныч»), в которых показал себя прекрасным знатоком украинского быта, фольклора. Всё говорит о том, что его родиной можно считать Украину. Но при этом он всегда был и остаётся русским писателем.
Безымянный рассказчик «Мелко­травчатых» держится вполне на равных с другими охотниками, в том числе и с титулованным графом Атукаевым. Да и в отношении к нему не заметно ни тени пренебрежения, которое его сиятельство иногда демонстрирует в обращении с «низшими». Судя по всему, герой Дриянского принадлежит к мелкопоместному, но не безродному дворянству, сохранившему достоинство своих предков, но не их достаток. Совсем недавно стали известны некоторые предположительные факты биографии Дриянского. Егор (Георгий) Эдуардович родился 23 апреля 1812 года в селе Кошары Конотопского уезда Черниговской губернии. Из дворян – сын поручика. Учился в Нежинской гимназии высших наук. Имел небольшое имение в Рязанской губернии. В 1850 году познакомился с А. Н. Островским и молодой редакцией журнала «Москвитянин», часто сопровождал драматурга в его поездках по Волге, нередко бывал в его имении Щелыково и даже одно время был там управляющим. Островский редактировал произведения Дриянского, выступал ходатаем по его литературным делам. Писать начал рано, первое его произведение «Одарка-Квочка» (1850) – попытка переосмысления гоголевских мотивов и сюжетов. Повесть «Лихой сосед» (1856) отмечена критиками как «прекрасная вещь» – автор воссоздаёт в ней картины старого казацкого быта. Повесть «Квартет» (1858) рисует армейскую жизнь в провинциальном захолустье, роман «Туз» – жизнеописание ничтожного человека Антона Антоновича. Дриянскому принадлежат так же очерк «Притон», «уголовная» повесть «Изумруд Сердоликович», рассказ «Алёша ружейник», повесть «Амазонка», очерк об охотнике-хищнике «Скипидар Купоросыч». Его лучшее произведение – своеобразный охотничий эпос «Записки мелкотравчатого» (первое отдельное издание – 1859 год). В последние годы жил в нищете, страдал от чахотки. А. Н. Островский пытался выхлопотать умирающему писателю пособие, но ему это не удалось. Умер Егор Эдуардович почти в канун Нового 1872-го года, 29 декабря, в горьком одиночестве.
В книге «Записки мелкотравчатого» речь идёт от первого лица, и нет сомнения, что это эпизоды из жизни самого автора. Вместе с автором читатель проходит все этапы превращения героя из ружейного охотника в затяжного, псового. Ну, а нам-то, в большинстве своём охотникам-ружейникам, зачем знать все тонкости «островной гоньбы» или «угонок на хлопки»? Вряд ли пригодится и умение определять стати хортых или псовых борзых. Не могу сказать, но попробуйте почитать и, надеемся, поймёте. Но не тонкости псовой охоты главное в книге. Посмотрите, какие типажи описаны автором. Какие отношения складываются в огромном обозе, двигающемся в отъезжее поле. Сколько ярких характеров, за каждым из которых стоит частичка столь часто упоминающейся русской души. Чего стоит один только Лука Лукич Бацов:
«Он весь наружу, не любит рисоваться; да к таким незатейливым и честным натурам не липнет никакая подмалёвка. Весь он как-то собрался и выразился в этом одном заветном для него слове «пустяки». Говоря о скверном, подлом поступке соседа, к слову пустяки он не прибавит ни одной буквы; чужую и свою беду, неудачу и прочее он клеймит одним словом – «пустяки»; богатство у него и бедность, горе и радость – всё пустяки! Глядя вскользь на Бацова, иной подумает, что этот человек настолько прост, сух и лёгок, что из него не выжмешь ничего другого, как те же пустяки, но кто вгляделся попристальнее в эту своеобычную, бесхитростную натуру, тот помыслит о нём иначе. Поконча со службой, Лука Лукич принялся за устройство дел семейных: присватался к его сестре жених; был он человек достойный, да «недостаточный». «Пустяки, – сказал Бацов, – седьмой части мало!» – и отхватил пол-имения собственного и отдал за сестрой в приданое; на остальной половине содержит себя и покоит старуху мать. «Чудак! С чем же ты останешься?» – говорят доброжелатели. «Пустяки», – говорит Бацов. «По крайности приезжай на выборы: мы тебя вкатаем в исправники… заживёшь, поправишься…» – «Пустяки, господа, вы этим меня не потчивайте», – говорит Бацов и едет на «узерку».
Кстати, об «узерке». Охотничий язык «Мелкотравчатых» – это не просто ряд вкраплений специальных терминов в литературную, «книжную» речь, как на этом в своём примечании «от автора» вроде бы пытается настоять сам Егор Дриянский. Это основа книги, придающая ей совершенно необыкновенный колорит, силу выражения, громкое и неожиданное звучание. Первой в русской литературе по богатству языка назвал книгу Дриянского глубокий знаток народной речи и великолепный её мастер А.М. Ремизов. Охотничий язык мало понятен неспециалисту, но это древний, корневой русский язык. И именно в силу своей неполной понятности охотничий термин переживается читателем сильнее, непосредственнее, чем привычное литературное слово. Происходит нечто вроде языкового открытия: за незнакомым, новым узнаётся старое, знакомое, и каждое слово становится целым миром. «Бездной пространства», как сказал Гоголь.
Принято считать, что дворянство увлекалось охотой от безделья и скуки, с целью просто убить время между балами. Да, во все времена были и такие «охотники». Их-то как раз очень хорошо и с иронией так же описывает Дриянский. Но, думается, что многим сегодняшним охотникам типа представителей «Особенностей национальной охоты» следует позавидовать искренности и азарту главных персонажей «Записок мелкотравчатого». Современным же егерям, жалующимся на трудности в работе загонщиков, следует обратить внимание на ловчего Феопена:
«Счастливо оставаться, – кивнул Феопен нам, вскидывая рог за плечи, и с пятиаршинным шестом в руке отправился прямо в реку. Очутившись по грудь в воде, он крякнул и подсвистнул к себе стаю; собаки затопали на берегу и с писком и визгом начали прыгать в холодную воду и поплыли вслед за своим пестуном. Так учинилась первая переправа. Очутившись на берегу, Феопен принял направо трясиною; собаки молча пошли по пятам его гуськом, одна за другой, и скрылись вместе с ним в камыше. А для чего он потащил с собой этот шест? – спросил я у Пашки. Как же, сударь, без него нельзя! В плавунах по нём грудью перепалзывает; а иной случится в продушину попасть, – с головой всосёт! А как шест под мышкой, ну, и не даст потонуть человеку: на него опрётся и вылезет… Вот она, охота пуще неволи! – заключил Владимирец».
Но самое главное, что могут почерпнуть для себя сегодняшние охотники, прочитав книги Егора Дриянского, это отношения между членами одного «охотничьего поезда», отправившегося в поле. Это то, что сегодня мы называем «охотничьей этикой». Уважение к товарищам по страсти, к индивидуальности каждого и общие правила поведения в охотничьем братстве, выработанные веками, не заставляют никого из компании пожалеть о том, что он к ней присоединился. Есть, правда, и в книге Дриянского сомнительные персонажи типа Петрунчика, выезжающего в поле с единственной целью приложиться к чарке. Но даже к нему отношение хоть и строгое, но покровительственное, а шутки над пьянчужкой не злые. Кстати, шутки над Петрунчиком, вечно попадающим в нелепые ситуации, придают чтению книги особый развлекательный интерес:
«Петрунчик, к слову сказать, получивший с помощью бдительного над ним надзора «надлежащий человеческий вид», этот хитрый и замысловатый Петрунчик, во избежание докучного над собой досмотра, вздумал отправиться к тенетам в качестве охотника. На самом же деле значилось, что этот величайший трус и вовсе не охотник залез в болото с целью праздновать там первые минуты свободы, для чего, обеспечив себя полуштофом пенника, расположился, для большей безопасности, у крайнего крыла тенет (сетка для ловли и предотвращения прорыва волков). Но едва удалось ему пропустить глоток, как стая помкнула, и молодой волк, отбившись от гнезда, побежал второпях краем болота прямо на владетеля полуштофа. Взглянувши на волка, Петрунчик, с милой своей посудиной, шмыгнул от тенет и прилип к берёзе; волк между тем с разлёта ударил в тенета, сорвал два крыла с кольев, заклубился в них и, делая отчаянные прыжки, поволок тенета к той же берёзе. Зацепил концом за корень и, описавши тура четыре вокруг дерева, туго прикрутил к нему Петрунчика. А сам, окутанный тройными складками тенет, растянулся у ног его и щёлкал зубами. Прижимая полуштоф к груди, Петрунчик кричал неистово и взывал к нам о спасении. Нас одолевал смех.
– Пустяки, брат, ты вот его посудиной по голове, он и уймётся! – приговаривал Бацов.
– Голубчик, Бацочка! А-ай!… Конец мой пришел! – кричал тот.
Волк от этого крика ворочался пуще и грыз тенета.
– Пустяки, брат, ты вот лучше перед последним концом выпей, а он вот тобою закусит, – прибавил Лука Лукич.
Наконец, наскучив этим криком, Бацов подал в рог «на драку», и два охотника мигом явились на позов, сострунили волка и распутали Петрунчика. По общему решению, полуштоф поступил во владение избавителей». А сколько юмора и знаменитой русской смекалки в проделках ловчего Феопена, обводящего вокруг пальца жуликоватых объездчиков охотничьих угодий графини Отакойто.
Главное же место в книге Дриянского занимает, конечно же, серьёзная охота и глубокое знание повадок зверя. Охотникам, скептически относящимся к такому трофею, как красная лисица, мы хотим привести отрывок, позволяющий по-новому взглянуть на этого хитроумного зверька:
«Спросите у любого, только опытного и втравленного борзятника или, лучше, предложите ему право выбора и спросите потом, кого он желает травить: волка или лисицу? «Лисицу, подавай лисицу!» – крикнет он исступленно и поскачет невесть куда, обречёт себя на труд, едва выносимый, на разнородные лишения для того только, чтоб добыть и затравить Патрикевну! За что ж такое сильное предпочтение этой всемирной кумушке, у которой нет даже настоящего бега, потому что самая тупая из борзых собак на чистоте не даст ей хода, а собака резвая не отпустит лису дальше того расстояния, на каком «зазрела». Ум, хитрость, находчивость, изворотливость, сметливость и необыкновенное уменье в минуту неизбежной гибели пользоваться самыми ничтожными средствами и случаями и с помощью их, в глазах своего грозного преследователя, извернуться, обмануть, проскользнуть, как ртуть, между пальцами и исчезнуть, как дым от ветра, – вот качества этого проворного и увертливого зверька, которым так дорожит псовый охотник. А гоньба по лисице чего стоит! Та же самая стая, которая помкнула по волку и в мгновение ока поставила серого на ваш лаз или, обогнувши два-три раза остров, вынесла на щипце беляка к вашим ногам, – та же стая, уже усталая и подбитая, натекла на лисий след, и вы слышите другие голоса, чуется что-то особенное в помычке выжлят, что-то более дружное, жадное, свирепое в гоньбе всей стаи. Волк при первом звуке охотничьего рога, при малейшем признаке опасности мчится из острова напрямик и потому держит на себе стаю недолго, особенно если его застигли в острове не при гнезде; гоньба по волку не менее заркая и злобная, как и по лисице, но быстрота скачки первого и прямое направление, избираемое им большей частью случайно и напролом, невзирая ни на какие встречи и препятствия, не всегда даёт возможность гончим «скучиться» и гнать стайно. Заяц, преимущественно беляк, имеет в характере «давать круги» и бить собак на одном месте и потому выдерживает более стайную и продолжительную гоньбу, но это кушанье и для собак, и для охотника обыденное, будничное; другое дело – лиса. Застигнутая врасплох на том месте, где она задумала позавтракать вкусной зайчатиной или полакомиться тетёркой, лисица не вдруг, не сразу пустится наутёк; она очень хорошо знает, что за всякий необдуманный шаг вперёд или назад, за всякое движение на авось она непременно поплатится своей красивой и тёплой шкуркой, без которой ей оставаться невозможно, и потому Патрикевна начнёт с искренней заботливостью хлопотать о сбережении этой собственности: наделав сметок и узлов посреди острова, прежде, нежели горластый ловчий успел накликать, а проворные выжлятники подбить стаю на её горячий след, смышлёная кумушка успела уже побывать на опушке и навести справки о возможности улепетнуть из острова без большого шума и огласки, но – увы! – все надёжные пути для неё пресечены, все лучшие и удобнейшие места на пролаз грозят засадой и гибелью; между тем стая верной тропой натекает, близится, не даёт Патрикевне ни свободно дохнуть, ни хорошенько поразмыслить, на что ей решиться. Отысканная и подбуженная, она мчится на другой конец острова, ныряет под крайний куст и зорко оглядывает и соразмеряет возможность на утёк, но и тут ей предстоит опасность горше прежней: везде, где бы не следовало быть, словно выросли из земли и торчат недвижимо зоркие борзятники, а подле них, насторожа уши, сидят на корточках резвоногие борзые; с этими последними Патрикевна не желает встретиться даже и во сне, не только наяву и среди чистого поля. Как быть? Дело, куда ни поверни, выходит дрянь! Осталось одно: обмануть неотвязную ораву и пробраться низиной в камыши… и вот она ринулась прямо в собак, собрала всю стаю и поволокла её за хвостом в глубь острова, вильнула направо, налево, разметала собак, скрала след и тишком, бочком, чуть дыша, где ползком, где скачком, добралась до желанных камышей, но и тут к Патрикевне счастье обернулось спиной: проход в камыши забран предательской стенкой из тенет, а по крылам стоят грозные тенетчики, кто с ружьём, кто с дубинкой… а собаки сзади свирепеют, ревут, словно повешенные за язык, ведут верно, близятся… и Патрикевна снова мчится вдоль острова, снова скрадывает след, и снова бочком, тишком прокралась она мимо всей стаи к ручью; тут, наделавши новых петель, она, на свободе, побрела по течению воды, обыскала местечко поглубже и поглуше, опустилась в воду с ушами и, выставя кончик носа наружу, молча любуется, как свирепая стая, примчавшись с гиком к берегу, остановилась, смолкла, рассыпалась и с жалобным визгом кружит на одном месте и ищет пропавшего следа… Но и тут бедной затейнице суждено недолго наслаждаться плодом своего проворства и хитрости. С пеной у рта, с глазами навыкате, горланя хриплым голосом и подталкивая каблуками усталого коня, примчался ловчий к тому месту, где гончие «стеряли след»: он подсвистывает измученным выжлятам, кружит по месту и зорко высматривает, куда понорилась лиса, но ни тут, ни около норы не видно… Безотвязный и опытный охотник останавливает коня и, оглянув местность, спускается в ручей, мутит, буравит и пенит воду, ближе и ближе… и вот, встряхиваясь и кой-как оправляясь на пути, Патрикевна опять волочит за мокрым хвостом озлобленную стаю, а ловчий трубит позыв по «красному». Тут только началась самая кипучая и безотвязная гоньба; стая «варит», не покидая следа… лисица пошла «опушничать и вывёртываться на чистоту»; охотники глядят на неё и стоят словно деревянные: с этими расправа плоха! А вот один из них приглянулся Патрикевне. Он жадно смотрит на неё, нетерпеливо оправляется в седле, бодрит коня, осаживает свору… «Этот по мне!» – думает Патрикевна и, отведя стаю далеко в другой конец острова, примчалась на опушку и бежит прямо к ногам горячего охотника… Вот он дрогнул всем телом, не выдержал, собаки рванулись, свора свистнула, и в тот же миг Патрикеевна, увлекая пылких борзых, мчится назад в остров и падает под первый куст: собаки юркнули мимо, разметались, ищут, мечутся в стаю, а Патрикевна тем временем, одинокая, свободная, без препон и помехи, напрягая последние силы, катится как червонец по тёмному грунту чернозёма».
Мы в редакции убеждены, что молодые люди, воспитанные на книгах Валериана Правдухина, Валерия Янковского, Егора Дриянского, Ефима Пермитина и других русских писателей-охотников, становятся настоящими (как говорили раньше) затяжными или (как говорят сейчас) правильными охотниками.
Нам же остаётся только позавидовать читателю, впервые открывающему книгу Егора Дриянского «Записки мелкотравчатого». И посоветовать не забыть прочитать о продолжении проделок ловчего Феопена в столь же замечательном произведении Егора Эдуардовича «Скипидар Купоросыч». В этом рассказе Феопен снова выводит на чистую воду охотника-хапугу благодаря своей смекалке.


№227

Содержание №227

МАСТЕР-NEWS

ОХОТА
Мёртвый сезон
С. Лосев

ОРУЖЕЙНЫЙ МИР
Два миллиона ружей от компании «Бенелли»
М. Хелебрант

АРСЕНАЛ
Гражданский «Калашников». Тюнинг. Анализ рынка аксессуаров (ч. 3)
Ю. Максимов

ШКОЛА ПРАВИЛЬНОЙ СТРЕЛЬБЫ
Заочные диалоги с Майклом Ярдли (ч. 3)
Ю. Константинов

МОЯ АФРИКА
Неуловимый бушбок, или преждевременная радость «предводителя»
И. Самохин

ЧАСТНЫЕ ОРУЖЕЙНИКИ РОССИИ
Старая Москва. Н. Силинъ
Ю. Маслов

ПНЕВМАТИКА
Новое поколение выбирает NXG
И. Шайдуров

ВАШЕ МНЕНИЕ
Вооружённый гражданин – цивилизованный гражданин
М. Шукис

НАМ ЕСТЬ КЕМ ГОРДИТЬСЯ
«Записки мелкотравчатого» Егора Дриянского

СНАРЯЖЕНИЕ
Нужные вещи
В. Андреев

КЛИНОК
«Леопард» или «Нож для героя»
К. Тесемников

СПОРТ
Рождественские пострелушки в лучах прожекторов

ФОТОРЕПОРТАЖ

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЫСТРЕЛ
Переплетения
В. Палыч


Warning: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/virtwww/w_master-gun-com_7b1a2872/http/wp-includes/link-template.php:1467) in /home/virtwww/w_master-gun-com_7b1a2872/http/wp-content/themes/Master/includes/includes/contactform.gif on line 2136